Душа просит милости

Женщина появилась в моем доме под вечер, когда пришел час топить печь.
Склонившись над кладкой дров и чиркая спичкой – едва управляясь окостенелыми пальцами, я не сразу ощутил чужое присутствие. Годы отупили мое восприятие, я сделался призраком в изможденной плоти старика-отшельника. Заведя огонь, я, присев у очага, долго-долго глядел в алые язычки – будто рыжие кудри танцовщицы, за которыми не разглядеть ни глаз, ни даже белых щек…Мне привиделось, как пляшет она, незнакомая мне девушка, как взымаются ее золотисто-медные юбки, как звенят бубенцы, обвязанные вокруг запястий и лодыжек. Вот, взвившись, молодка обнажила стройную ногу, повела плечом, поманила пальцем…Искушение змеей заскользило вдоль моего плотно запертого сердца. А потом склизкий гад начал корчиться, гореть – я схватился за раскаленное полено голой рукой, дабы напомнить себе, кто я есть, дабы выжечь внутри себя всякий блуд. Боль отрезвляла, боль наделяла силой. Взревев, я отдернул обожженные пальцы, но вместо того, чтобы тут же обработать вздувшиеся пузырями раны, принялся молиться. Однажды, я буду прощен, и всякая боль покинет меня.
— …Плоть пусть молчит – бренный саван бессмертной души! Плоть пусть страдает – так искуплен будет мой грех!
Год за годом, день за днем, вздох за вздохом – кем я был? И кем я стал? Иногда, я пытался вспомнить путь, который привел меня в эту хижину – нет, в клетку, за двери которой я боялся выйти, будто в царство ада. Кто-то – мне было страшно представить, но, вполне возможно, то была дочь Евы – приносил мне пищу. Кто-то изредка подбрасывал к порогу старые мешки, еще полные песка и запаха когда капусты, когда картофеля. В этих мешках я спал, из них стряпал платья, ими утирал кровь из ран, которым никогда не позволял затянуться. Бывало, кто-то бросал камни о стены моей крепости-шалаша, бывало – пел голосом сотни рычащих чертей. Я не выходил, я не слушал.
— Однажды, всякая боль пройдет. Праведным воздастся, и порочным воздастся – никто не избежит Суда, — шептал я на обожженную ладонь, и жар постепенно унимался, уступая место тупому нытью – не горячей агонии, но напоминанию. Я возблагодарил небеса.
Обернувшись, я не сразу заметил ее – незнакомку в доме, куда уже годами не ступала чужая нога. Глядя в упор, я, во мраке ночи, едва различал чей-то расплывчатый образ – не то человеческий, не то дерево с опущенными ветками, и, щурясь, лишний раз воззвал к ангелам. Внезапность незваного визита была слишком невероятна. И все же, она стояла у порога, будто приглашенная, но еще не до конца осмелевшая, гостья. Наконец, поднявшись, я поверил-таки собственным глазам и обомлел. Женщина!  Только крайнее удивление удержало меня от того, чтобы не схватиться за лежащую тут же плеть и не истерзать собственную спину, сам уже не помня зачем, помня лишь, что боль – ответ на все вопросы, иначе ответов не имеющие.
Глядела незнакомка на меня так, будто мы давно знакомы. Чуть склонила седую голову, вся в лохмотьях, отрепье, худая – скелет, восставший из могилы. К спине привязан большой, почти с нее ростом, крест. Судя по тому, как тряслись ее плечи и подкашивались избитые в кровавые мозоли босые ноги – крест дубовый, тяжеленный, будто корабельный якорь. На покрытом глубокими морщинами лице – мольба. Но не за себя – за других, за ближних и дальних, за небесных и земных, ангелов и Того, что над всеми нами. Старая бабка, из рук которой не взять медовых блинов – только горечи черпнуть и смирения. Путь ее – на Галгофу ли, на Синай, или даже в пекло – сам по себе искупление, какова бы ни была ее порочная ноша.
— Снисхождения, — сипло, будто онемев от долгого молчания, прохрипела женщина, — снисхождения!
Я знал – мне нельзя говорить с дщерью Евы, нельзя даже глядеть на нее – пусть и на такую старую, но я не мог отвести от нее глаз. Слабая, истощенная, она стояла предо мной так же твердо, как стоят руины замка – остов, из последних сил хранящий собственную честь.
— Милости! – Женщина протянула ко мне руки, подалась было вперед, но качнулась под весом креста и тот утащил ее назад, к самому порогу. – Милости!
Не зная, как быть, я заметался по хижине. Куча соломы, кувшин, стопка мешковин, плеть и очаг – вот, что я имел. Что же мне предложить этой паломнице, нагрянувшей ко мне в столь неурочный час? В растерянности, я протянул ей кувшин с глотком воды на самом донышке, но гостья отвергающе замотала головой. В неверном сиянии огня, морщины на ее лице превратились в ущелины, сквозь которые, как сквозь ссохшуюся пустыню, потекла вода – слезы.
— Милости, — ее голос надломился, и на мгновение я испугался, как бы женщина не упала. Но нет – она лишь опустила голову, руки бессильно повисли вдоль боков. Закачалась, как ива, как лоскут на ветру, и что-то забубнила. Безумная? Или блаженная? Я чуть посторонился, желая лучше разглядеть необычную крестоносицу.
Помимо щуплости, тело ее было иссечено, будто долго страдало под рогами. Алые полосы покрывали плечи, ноги, шею. Следы ожогов, рубцы и свежие порезы, загноившиеся раны, черная корка тут и там. Кто бы ни мучил ее, несчастную, тому гореть в пекле так же верно, как Дьяволу хохотать над ним и колоть и колоть вилами. Только лишь Создателю дано карать нас, смертных, но гостья моя явно пострадала от руки такого же человека. Но нет, не человека – нелюдя, чудовища, ненасытного кровопийцы. За такого ни одна Дева не вымолит прощения, ни одна месса не смоет греха. Такому тьма и вечная ночь под копытами нечистого, такому только забвение.
Страдалица продолжала что-то сбивчиво шептать – будто молитвы, чей смысл давно забыла. Только губы, помнящие, за тысячным и тысячным повторением, форму каждого слова, облекают строки сами, и днем и ночью, и бодрствуя, и спя. Я обошел женщину чуть сбоку, так, чтобы не заслонять огонь. Трепетный свет тронул ее мертвенную бледность, я украдкой глянул незнакомке за плечи и чуть не закричал от ужаса, пронзившего все мое существо. Казалось бы, годы самоистязания, молитв, аскезы и покаяний должны были приучить меня к боли. Но к боли собственной, а не чужой. Крест к спине паломницы – будто высшее издевательство над святыней – был не привязан, но прибит. Длинные штыри впивались ей в лопатки, через позвоночник, скобы крепли к коже и плоти. Кровь тонкими ручьями, уже загустевшая, черная, сочилась из страшных ран, и я сам не смог сдержать слез. Небеса, да помилует же нас Всевышний Отец, несущих свое бремя и страждущих во имя Него!
— Измучил, — вдруг, услышал я слабый голос, — истерзал. За что?
Холодок побежал по моей спине. Внезапное предчувствие, страшная догадка – признание – загрохотала надо мной. Или то гром, первая весенняя гроза? Женщина медленно подняла на меня глаза, полные мольбы и ненависти, посмертной преданности и отторжения. Ее черты – была ли она красива, или и родилась такой уродливой? Может ли так быть, что с колыбели ее окрестили пороком, с малых лет, еще не отняв от груди матери, уже назвали проклятым семенем Евы? Может, в этом и есть ее грех, за это и страдает она, женщина на земле? Страдает не по собственной воле, но по воле отцов, братьев, мужей? Или она – как и я – сама возложила на себя терновую ветвь?
— За что?! – Ее голос, прозвучавший одновременно с очередным громовым раскатом, заставил меня упасть на колени и задрожать, будто раньше срока представшему перед Великим Судом. Ее увенчанный криво-обломанным грязным ногтем перст указал мне в грудь. Она обвиняла. Обличала. Она пришла не за ночлегом, не за хлебом и водой. Эта крестоносица, истекшая кровью за неведомые ни мне, ни ей самой грехи, пришла за отмщением.
— ОТПУСТИ МЕНЯ!!!
Слова, если таковые и были, покинули меня. Я смог лишь судорожно всхлипнуть, развести руками, осенить себя крестным знаменем и ударить челом в пол. Это было не объяснить, но я понимал – нет, куда больше – я ВЕРИЛ, что виновником ее страданий являлся именно я. Престарелый, обрюзгший, заживо погребенный, я истязал ее. И это я прибивал к ее плечам крест, я сек ее розгами, я жег. Флагеллант, бичующий себя. Фанатик, молящийся ради молитвы, а не ради прощения. Я распинал свою вечность, попирал свое сердце. Расплатой мне – кошмар, восставший в день и утро, приговором мне – встреча с самим собой.
— Но кто же ты? – не стерпев, закричал я, когда женщина медленно, но угрожающе, пошла на меня.
— Я – твоя…
Мне не удалось услышать ответа. Я испугался его больше геенны огненной. Больше вечности ночи под крылом адской гарпии. Что бы ни собиралась сказать мне женщина – крестоносица, мученица в лохмотьях пешей паломницы от Рима до Иерусалима, я не нашел в себе сил выслушать ее. Закусив бороду, как кляп, я ринулся прочь, на ходу размахивая руками, будто продираясь сквозь заросли. Гостья попыталась схватить меня, привести к суду, но я будто заново преисполнился юношеской прыти. Подгоняемый ужасом, я влетел в дверь хижины и повалился вместе с ней, сорванной с петель, на улицу. Где уже вовсю бушевала гроза, будто хор голосов присяжных и заседателей.
— Милости! – грохотал небосвод, черный и тяжелый, покрытый свинцовым пухом ливневых туч.
— Милости! Милости! МИЛОСТИ! – три последующих удара грома — удара молотка судьи, штормовой ветер, холод и рокот. Все вокруг пришло в движение, будто жернова огромной мельницы. Все завертелось, зашевелилось, задрожало. Годы тишины, приглушенного шепота – самообмана. Что я сотворил? Что навлек на себя? Лишь седина теперь мне ряса, раскаяние – мой венец.
Я бежал, слепо переставляя ноги, и отгонял от себя туманные воспоминания о чести, доблести и достоинстве. Страх кусал меня за пятки, но куда бы я ни подался, как далеко бы ни уходил, за мною всюду следовал силуэт женщины с крестом за плечами. Иногда, она превращалась в падающую гору, иногда – в птицу с обломанными крыльями. Чаще – ребенком с разбитым лицом, а иногда – мною самим, распятым головой вниз. Отшельник, старец, святой. Одиночка, слепец, грешник. Занавес приоткрылся предо мной, и я осознал глубину своих заблуждений. Бежать было некуда – от себя не убежишь. От своей души не скроешься.
Силы изменили мне, едва я достиг какой-то деревни, неверным огнем сиявшей сквозь черноту урагана. Я упал в закрытые двери, вцепился в порог, будто черти тянули меня назад – в месиво бури – и закричал, завыл, забыв человеческую речь. Кто-то схватил меня под руки, втащил в тепло, распластал перед огнем. Голоса, причитания, одеяла, терпкое питье. Я не видел лиц своих спасителей – мне слышалось, как бьется в зарытые ставни моя истерзанная душа. Душа флагелланта, душа фанатика, добровольного мученика, продавшего собственную жизнь за три ломанных гроша. Безумие и боль, блаженство и наслаждение.
— ОТПУСТИ МЕНЯ!!! – голос резал мой слух, сжимал сердце.
— Смилуйся, Господи! – прошептал я и, видя перед собой лишь смазанные краски, ринулся в самую их гущу – в алый всполох огня.
Рыжеволосая танцовщица взмахнула юбками с золотистыми оборочками, обняла меня, закружила в танце, затрещала бубенцами. Вокруг нас горели кресты, оплавляясь и превращаясь в сажу, и ангелы над ними трубили в серебряные рожки. Чувство свободы, свежести, молодости. Я вернулся к точке отсчета. А потом – тьма. Потом – свет.

 

Локи Сольери

Метки: . Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.