О чертях

А потом он наступил на то сердце и потоптался по нему, как по отброшенному окурку. Его сапог тихо скрипнул, когда высыпался пепел-кровь, и вся мостовая покрылась соленым запахом слез. Небо застыло в предзакатных сумерках, но сил бороться со тьмой уже не было ни у неба, ни у него, ни у нее. Все катилось к чертям, и никто точно не знал, что черти будут со всем этим делать. Да и на кой им, чертям, сдалось наше «все»? Такое гнилое и склизкое, черное, горелое? Они ведь не падальщики, не мусорщики и даже не антиквары. Они просто черти, и им тоже надо чем-то жить.
Но речь сейчас не об этом. Не о тех беспечных существах, к которым мы так сильно любим отсылать любую неудачу…Будто бы они неудачу сделают удачей, будто превратят отвратительного человека в приятнейшего собеседника, а сломанные вещи починят, почистят и отдадут обратно, целехонькие. Да и кто вообще выдумал их, чертей-то? Зачем? Неужели, чтобы человеку было легче себе врать? Мол – призову ка я рогатого, и пусть он решает мои проблемы! А проблема-то, как правило, к тому моменту уже превратилась в такого монстра, что с ним и сам Дьявол не справиться, куда уж маленькому копытному демону, скорее комичному, чем в сущности своей зловредному?
В общем, куда бы наше «все» не катилось, оно было слишком огромным и слишком тяжелым, чтобы пройти таможню у ворот Преисподней. Это «все» было никому не нужно, никому не мило и каждого давило, будто сброшенной с десятого этажа наковальней. Они оба знали – от этой ноши надо избавляться, пока один из них не сломался. Пока вслед за тем сердцем, что как окурок осталось валяться на мостовой, не посыпались чьи-то легкие, печень и почки. Пока не упала, как сухой осенний лист, кожа, не вылезли черные волосы, белые зубы, не застучали стеклянными шариками глаза. И пока голова на месте, хоть и пустая, но все ж котелок, надо что-то делать.
Но только черти знали, что необходимо сказать. А голоса право им никто не давал.
Потоптавшись по сердцу, он взял ее за руку и они снова пошли вместе, будто ничего не случилось. Люди глядели им вслед и думали, вероятно, какая же красивая пара! И осенний прохладный воздух гнал двоих вперед все более скорым шагом, они все крепче держались друг друга, все преданней глядели один на одного. Но чем дальше, тем громче в ее груди бушевала пустота. Бесцветная дыра, которую не заполнить ни сахаром, ни солью, ни даже перцем, зияла под ребрами и свербела. Он не видел этого – он ничего так и не понял, а она молчала и улыбалась, пряча силу терпеть за завесой покорности. Улыбалась она так, будто и не было тяжелой наковальни на ее хрупких плечах. И он улыбался в ответ, радуясь тому, как же все легко.
Никто так и не проведал, куда они шли. Но знаете что? Не шли они, в конечном итоге, никуда. Торжественным шагом, под музыку города и дробь голубиных крыльев, двое восходили на эшафот. Шаг за шагом, ступень за ступенью, он поднимал ее все выше, чтобы спустя короткий миг потянуть за рычаг. Пол раскрылся под ней, веревка натянулась, она ухнула в бесцветную пустоту. И ни соль, ни сахар уже были ей не милы. Ни перец ни горчица не добавляли жизни вкуса. Она болталась там, в петле, но ни один мускул не дрогнул на ее лице. Беспомощная, ей было никак не дотянуться до опоры, и при всем при этом, она не проронила ни звука. Ее сила была в молчании, холодном взгляде, в безразличной улыбке. И палач так и не прочел по ее губам тот шепоток:
— Не уходи!
Потому что грома громче грохотал ее крик:
— Прочь поди! Видеть тебя не желаю!
Небо меркло в предзакатных сумерках , черти с грустью глядели на мир. Они бы и рады помочь, да только что проку? И кому помогать? Она стояла прямо, задыхаясь, а он шел уверенно, не оборачиваясь. На ходу спотыкался о легкие, печень и почки, он попирал самого себя в ее глазах. И наступал на сухую, как осенний лист, кожу, волосы и зубы. Он брел и удивлялся – что за мусор? Кто его тут побросал? Вот ведь неряшливый люд! И было ему невдомек, что именно дворник собирал в урну, что за боль он сметал своим веником. Чьи слезы тонко звенели, колокольчиками переливалась, чья душа горела огнями фейерверка.  Только город восхитился красотой костра чьей-то агонии, хлопали горячие ладоши, смеялись веселые голоса.
К кому-то утро постучалось розовое, к кому-то сонное, к кому-то нежданное. А к кому-то не постучалось вовсе. Кто-то уже не видел ни света, ни тьмы. Свернувшись клубочком, спрятав в ладонях соленое лицо, она забилась под ставшую родной наковальню и тихо шептала:
— Вернись!
Но грома громче молот звенел, бьющий о ту наковальню, и за стонами стали никто не услышал рыданий, что так и не слетели с ее губ.

Локи Сальери

Метки: . Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.